МУЛЬТИ МЕДИА ЖУРНАЛ  /  ПРОЕКТ АХЕЙ
Мульти медиа журнал
/
сделать домашней страницей Обратная связь Карта сайта
Главная Издания>Проект Ахей/Наука/Теория истории
Издания

ZAART
Журнал Молодежной Культуры
Проект Ахей
Новости
Наука
      - Издательское дело
      - Образование, Педагогика
      - Теория истории
      - Древняя история
      - История средних веков
      - Новая история
      - Новейшая история
      - История Урала
      - Археология
      - Японоведение
      - География
      - Психология
      - Политология
      - Филология
      - Экономика
      - Путешествия
Путешествия
О проекте

Поиск по сайту

Расширенный поиск    Помощь

Авторизация

Регистрация
Забыли пароль?

Ссылки



Проект Ахей
30.09.2004 (13:12)
Версия для печати
СТРУКТУРНЫЙ МЕТОД В РЕГИОНАЛЬНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Зубков К.И. - "Проект Ахей"

 

Парадоксальная сторона применения структурного метода в исторических исследованиях состоит в том, что достигаемое в нем тесное сопряжение истории с социологическим функционализмом, характерным для других социальных и гуманитарных наук, в свое время ввергло многих историков в глубокие сомнения относительно возможностей достичь интегрального, целостного взгляда на историю в рамках традиционного нарративного описания. Ныне круг этих сомнений замыкается: обвинения и упреки, с которыми в свое время французская школа “Анналов” восстала против односторонней узости традиционного историописания, теперь во многом рикошетом бьет по энтузиастам структуралистской софистики, беспощадно “разлагающим” диахронный исторический континуум на множество отдельных проблем и областей исследования. Среди зарубежных историков до сих пор продолжаются споры о том, какой метод – диахронный или структурный – более адекватно воспроизводит и “удерживает” в себе целостную субстанцию исторической жизни. Думается, что на этот вопрос историк может ответить только инструментально – продуманной комбинацией историко-генетического (диахронного) и структурно-логического методов в процессе исторического исследования. (На этом фоне сегодняшняя погруженность отечественных историков в историческую эмпирию, известная подражательность и вторичность наших, российских, методологических исканий по сравнению с весьма продуктивными западными новациями в области так называемой “аналитической философии” истории могут выглядеть как весьма похвальная мудрая осторожность, не предрешающая конечных выводов).

Помня о резонных опасениях, связанных с широким и подчас неразборчивым использованием структурного метода, необходимо все же отметить его ценные, а в некотором смысле и исключительные, возможности в познании исторической реальности.

Прежде всего, только структурный метод способен дать ясные и строгие критерии выделения того или иного конкретного региона как целостного, “тотального” объекта исторического изучения. Советская, а в значительной степени и постсоветская историография в силу своей чрезмерной приверженности некритически понимаемому, до крайности релятивному историзму (как апологии всеобщей исторической изменчивости) таких критериев выработать не смогла. Например, очевидно, что границы и общая конфигурация регионов подвержены значительным историческим трансформациям: то, что, например, понималось под Уралом в XVIII или XIX веке, уже заметно изменило свои очертания в XX веке. Возникает закономерный вопрос: что же реально позволяет нам отождествлять этот регион с самим собой на протяжении разных исторических эпох?

Если двигаться мысленно к тем исходным основаниям, с помощью которых историками фиксируются так называемые “территориальные рамки” региона, то в конце концов можно прийти к неутешительному выводу, что последние до сих пор, как правило, задаются не столько сознательным и научно строгим выделением региона как объекта изучения, сколько формальными, и в этом смысле – вненаучными, факторами, прежде всего, сложившимся административным делением страны и соответствующей ему территориальной организацией исторических исследований.

Есть ли способ “удержания” в процессе исследования целостности региона в сущностном, а не формальном виде? Как раз в этом структурный метод исследования в полной мере отвечает своему предназначению, позволяя фиксировать такие связи объекта, которые обеспечивают его целостность и тождественность самому себе при разнообразных внешних и внутренних изменениях. Эффект региональной интеграции обусловлен структурой внутренних связей, которые гораздо интенсивнее и “плотнее” тех, которые связывают данный регион с социально-экономическим и политическим организмом государства. Конечно, эта регионообразующая структура также подвержена историческим изменениям, она постоянно видоизменяется, “развертывается” и дифференцируется вовне и внутри себя, обогащается новыми элементами т.п. Но по сравнению с темпом “сквозных” исторических процессов, определяющих динамику развития отдельных элементов структуры региона (политических, социальных, культурных и др.), самые глубокие структурные связи регионального объекта (или то, что составляет “скелет” объекта) выступают как более устойчивые и – в длительных временных интервалах – как неизменные. Как известно, важнейшим методологическим приобретением исторической науки, с онтологических позиций обосновывающим релевантность структурного анализа в исторических исследованиях, стала концепция “временной длительности” Ф.Броделя, который наиболее инертные типы взаимодействия общества с “неизменными” географическими факторами среды замкнул в рамки качественно особой исторической реальности – longue duree (“большой длительности”). Разумеется, Ф.Бродель далеко не первый обратил внимание на тот сущностный и смысловой водораздел, который незримо пролегает между “неизменными”, укорененными в природе (в том числе в природе человека), предпосылками истории и исключительно подвижной субстанцией самой истории, развертывающей себя как история человеческой свободы. В 1786 г. в трактате “Предполагаемое начало человеческой истории” эту мысль с предельной ясностью подчеркнул И.Кант: “...История первоначального развития свободы из первоначальных задатков, содержавшихся в человеческой природе, является чем-то совершенно другим, чем история свободы в ее проявлениях, которая может быть основана только на фактических данных”.1 По мысли Канта, в сопряжении природного и социального начал мы получаем самую прочную опору метафизического понимания человеческой истории. Нам приходилось ранее писать о том, насколько интересными, но незавершенными были попытки уже не философски, но с естественнонаучных позиций наметить глубинную и устойчивую структурную связь “неизменных” типов экономической деятельности с ее географическим фундаментом в рамках антропогеографии.2

По сути дела, структурный метод открывает дорогу для широкого вхождения в исторические исследования метода геополитического, теоретическое содержание которого понимается не как простая “игра” географических смыслов, но как полнокровное метаисторическое основание объяснения самой сущности исторического процесса и реализующих ее закономерностей. В “геоисторической” концепции Х.Дж.Маккиндера структурные императивы, детерминирующие распределение “силы” между государствами и диктующие образ их поведения на международной арене, обусловлены “неизменностью” влияния географических факторов, которая эмпирически удостоверяется через повторение ритма и пространственной конфигурации коллективного исторического действия в рамках крупных эпох. П.Дж.Тэйлор считает, что история Евразии в том виде, в каком ее рассматривал Х.Дж.Маккиндер, наилучшим образом может быть интерпретирована как раз в терминах концепции longue duree Ф.Броделя.3

Принято думать, что регион и классическое национальное государство соотносятся между собой как “часть” и “целое”. Считается, что структура образующих регион устойчивых связей всегда является “неполной”, поскольку функционально регион воспроизводит собой лишь подсистему еще более крупной и сложной системы – национального государства. Чисто феноменологически это выглядит именно так, но только феноменологически. По существу же, исторически (и во многом стихийно) сложившиеся методы анализа истории государства и истории региона отталкиваются от существенно разных методологических оснований (и, следовательно, разных познавательных абстракций) и – на уровне отражения онтологических связей действительности – от разных доминант общественно-исторической жизни (в первом случае – от политики и экономики, во втором – от социально-географических взаимосвязей, формирующихся в сфере повседневности). Поэтому исследования истории государства и истории региона лежат (или, по крайней мере, должны лежать) в разных аналитических проекциях и соотносятся с разным бытийным наполнением исторического времени.

Регион – это историческое образование, которое во всех своих социальных проявлениях и проекциях прежде всего и, как правило, непосредственно “вырастает” из сформировавшей его географической среды и продолжает ею обусловливаться через неявные и до конца еще не уясненные исследователями механизмы детерминации. Уловить и объяснить их – скорее образно-поэтически, чем строго научно – пытался известный испанский философ Х.Ортега-и-Гассет, который писал: “Земля жизненно влияет на человека, лишь будучи местностью. Очертания земного угла, населенного родными ему злаками, и воздух над ним, сухой и влажный, густой и прозрачный, — вот великие ваятели человечества. Как вода капля за каплей обтачивает камень, так и земля лепит свою людскую породу ком за комом – иначе говоря, обычай за обычаем. Народ – это прежде всего уклад”.4 Постоянно воспроизводимая смысловая связь понятий – “местность”, “уклад”, “обычай”, “народ” — как раз очень точно отражает онтологическую сущность региона как социально-исторического объекта – точно так же, как, например, понятия “территория”, “строй”, “закон”, “нация” фиксируют сущность государственной организации общества. К настоящему времени накопилось уже немало удивительных примеров того, насколько устойчивы, неподвержены влиянию времени могут быть обусловленные свойствами природно-географической среды однажды возникшие региональные связи и насколько властно они могут проявлять себя наперекор всевозможным насильственным “перекройкам” социально-политического и экономического пространства. Д.Деламейд в своем собрании очерков “Новые Суперрегионы Европы” приводит поразительные факты того, как в условиях наднациональной европейской интеграции нивелировка политических и экономических барьеров, веками разделявших “государства-нации” континента, приводит в наши дни к спонтанному “высвобождению” ранее подавленной исторической энергетики – выходу на арену активной политики трансграничных региональных социально-экономических структур, которые в общем и целом воспроизводят карту земель и регионов средневековой Западной Европы до эпохи образования централизованных национальных государств. Воскресают региональные структуры, в которых запечатлены исторические пути миграций и торговых обменов, ареалы общего этнического и культурно-лингвистического наследия, социальные традиции и обычаи более древние, чем те, которые отражает исторический опыт европейских “наций-государств”. Д.Деламейд подчеркивает, что силы внутреннего тяготения, которые питают процессы консолидации новых (по отношению к современной эпохе) и одновременно старых региональных компонентов единой Европы, несколько иной природы, чем те, что приводили в свое время к образованию национальных государств5. В процессах регионообразования сцепление между характеристиками географической среды (или тем, что мы называем “местностью”), принадлежащим ей социальным агрегатом и его культурной идентичностью гораздо плотнее – это, по существу, спонтанно формирующееся органическое единство среды, социума и культуры; в рамках государственной организации дистанция между отдельными параметрами жизнедеятельности общества (экономическими, политическими, социальными, культурными и др.) всегда значительнее – их сближение и интеграция в единую структуру в большей степени искусственно и принудительно, поскольку опосредствуется активным управленческим воздействием государства.

Отсюда вытекает ряд важных для методологии исторического познания следствий. Историческая жизнь любого сложноорганизованного общества протекает одновременно в нескольких структурных “срезах”; само общество есть “наложение” нескольких структур, механизмы детерминации которых развертываются в относительно обособленных социальных “пространствах”. Это, прежде всего, касается “параллелизма” сосуществования государственно-политических и региональных структур. Историк, как правило, стремится совместить их, объединить в единую ткань исторического процесса; еще чаще он ограничивается фиксированием самого выразительного, событийно окрашенного, “поверхностного” слоя исторической реальности, связанного с жизнью государства, от случая к случаю монтируя в него наиболее интересные фрагменты регионального исторического быта. Таким образом можно эмпирически воссоздать богатую и достаточно пеструю картину исторического прошлого, но объяснительный потенциал такой истории будет невелик.

Какой смысл может иметь дифференцированный подход к методологии исследования “национально-политической” и региональной истории? Прежде всего, он необходим в качестве исходной предпосылки объяснения с подлинно научных позиций исторической логики зарождения и выхода на историческую сцену новых государственных образований. Если рассматривать регион исключительно в контексте его развития как составной части государства, а не в виде относительно самостоятельной исторической реальности, то просто невозможно понять, как, например, периферийный регион того или иного крупного государства, “тотально”, во всех своих жизненных функциях и связях, принадлежа его структуре, со временем мог превращаться в “ядро” нового государственного образования или служить мощным источником обновления прежней государственной формы.

Одним из первых объяснить этот феномен посредством так называемого закона “сохранения запаса исторических сил” попытался Н.Я.Данилевский. Выделяя “племенную, этнографическую жизнь” народа как особую стадию исторического развития, а по прохождении им этой стадии – как особую историческую реальность, сосуществующую с его государственно-политическим бытом, Н.Я.Данилевский убедительно доказывал, что именно “периферийность” региона (или какой-то части народа) и в пространственно-географическом отношении, и в смысле приобщенности к государственно-политической жизни позволяет ему подспудно (мы бы уточнили, в новой системе социокультурных “координат”) накапливать “обширный запас сил, как бы политический и культурный резерв, который в свое время явится на выручку своих аванпостов, когда в них станет иссякать внутренний источник жизни или сломят их внешние бури”. В этой логике выдающийся русский мыслитель объяснял возвышение Москвы как нового государственного “ядра” в составе русских земель, Пьемонта – как единственно жизнеспособного прототипа единой итальянской государственности, Бранденбурга-Пруссии – как будущего объединителя германских земель. Все эти земли и регионы смогли сохранить “свою племенную этнографическую энергию” и развить ее в новые формы исторической жизни именно благодаря своей периферийности, известной выключенности из политической жизни, присущей прежним государственным формам.6 В современной западной литературе так называемого “геоисторического” направления открытые Н.Я.Данилевским закономерности были использованы для разработки концепции так называемых “регионов-ядер” (core areas), которые рассматриваются как “маргинальные” территории, развивающиеся, как правило, на стыке двух “материнских культур” – сильных в экономическом и культурно-политическом отношении государств.7 Интересно, что, по логике этой концепции, рождающее новую историческую энергетику “ядро” в гораздо большей степени описывается в характеристиках принадлежности к региональным историческим структурам: экономические преимущества и политические возможности этих “маргинальных” территорий, культурные и религиозные особенности, отличающие жителей региона от основной массы населения государства, целиком укладываются в представления о тех отклонениях от магистрального потока национальной исторической жизни, которые обычно интерпретируются как региональная специфика. Кроме того, эти признаки регионального своеобразия рассматривается в тесном органологическом единстве со структурообразующими свойствами географической среды, в которой вырастает “регион-ядро”.

Фактически, базируясь на этой интерпретации, можно рассматривать весь процесс исторического развития той или иной страны не столько в контексте непрерывной, внутренне обусловленной эволюции исходной государственной формы, сколько в виде дискретной серии исторических переходов, в процессе которых одна государственно-политическая система, сложившаяся вокруг определенного регионального “ядра” как исходной структуры, замещается другой, кристаллизация которой происходит уже на иной региональной основе. Это концептуальное положение не обязательно нужно относить лишь к географическим перемещениям государственного исторического центра (на основе чего, кстати, выросла концепция “Киевского”, “Московского” и “Петербургского” периодов русской истории). В данной логике очень многие сдвиги в развитии политических форм государства можно рассматривать как эпигенетические последствия его территориальной экспансии. Эта закономерность, например, может быть прослежена в развитии Российского государства. По мере того, как внутренне неограниченный процесс территориальной экспансии с неизбежностью выходил за пределы исходного регионально-этнического “ядра”, лежащего в основе формирования национального государства, и был связан с поглощением (либо мирным присоединением, либо завоеванием) ранее вполне “суверенных” иноэтничных компонентов, он приобретал в XVII—XVIII вв. отчетливые черты строительства грандиозного имперского “макрокосма” – “государства государств”. Однако формирование империи абсолютистского типа было связано не только с образованием этого полиэтнического “макрокосма” – с выходом национального государства за пределы его исходной регионально-этнической территории. Существенно то, что с определенного исторического момента экстенсивный рост экономического организма страны и имперское строительство вступали в определенный резонанс, взаимно усиливая друг друга. Смещение ресурсно-силовой базы экономики из исторического центра страны на новые неосвоенные и незаселенные территории востока осуществлялось, как правило, в русле расширения собственности абсолютистского государства (которая в силу сохранявшегося патримониального характера русской государственности была в первое время неотделима от собственности царского двора) и системы бюрократического контроля. Источником усиления имперской власти становились различные виды экономической и торговой монополии, получавшей развернутое воплощение прежде всего на вновь присоединенных территориях. А это в свою очередь усиливало политическое могущество императорской власти, резко возвышая ее над старой структурой социальных и политических отношений, в той или иной мере соответствующей нормам сословно-представительной монархии.

Таким образом, в региональных исторических исследованиях структурный подход может использоваться не только в качестве метода идентификации и анализа устойчивых пространственных образований, какими являются регионы, но в гораздо более широких концептуальных проекциях, затрагивающих и изучение динамических аспектов территориально-политического развития государств.

___________________________________

1 Кант И. Трактаты и письма. М., 1980. С.43.

2 См.: Зубков К.И. Региональная история в контексте геополитического структурирования (Из истории методологических идей) // Урал в прошлом и настоящем. Материалы научной конференции. Часть I. Екатеринбург, 1998. С. 421—424.

3 Political Geography of the Twentieth Century. Ed. by P.J.Tailor. L., 1985. P.33.

4 Ортега-и-Гассет Х. Эссе об Испании // Иностранная литература. 1993. № 4. С. 212.

5 Delamaide D. The New Superregions of Europe. N.Y., 1994. P. ix—x.

6 См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1995. С. 369—373.

7 Le Donne J.P. The Russian Empire and the World, 1700—1917. The Geopolitics of Expansion and Containment. N.Y., 1997. P. 3—4.



Использование материалов только с согласия редакции интернет издания "Проект Ахей"


Средняя оценка:  0  /  Число голосов:  0  /  проголосовать


Постоянный адрес статьи: http://mmj.ru/index.php?id=36&article=238    /    Просмотров: 7627

Последние статьи раздела
БИБЛИЯ – КАЛЕНДАРЬ - ПРИРОДА

ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ МОДЕРНИЗАЦИОННОГО ПОДХОДА

ИСТОРИЯ, НАУКА, ИДЕОЛОГИЯ

ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕГИОНАЛИСТИКИ НА ПРИМЕРЕ ИЗУЧЕНИЯ ЗАУРАЛЬЯ

ГУМАНИЗАЦИЯ КРАЕВЕДЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ГОРОДА



обратная связьназад  наверх

  

Copyright ©2002-2010 MMJ.RU
All rights reserved. Создание сайта:all2biz.ru
Наша кнопка:
Как поставить?
Рейтинг ресурсов "УралWeb"