МУЛЬТИ МЕДИА ЖУРНАЛ  /  ПРОЕКТ АХЕЙ
Мульти медиа журнал
/
сделать домашней страницей Обратная связь Карта сайта
Главная Издания>Проект Ахей/Наука/Теория истории
Издания

ZAART
Журнал Молодежной Культуры
Проект Ахей
Новости
Наука
      - Издательское дело
      - Образование, Педагогика
      - Теория истории
      - Древняя история
      - История средних веков
      - Новая история
      - Новейшая история
      - История Урала
      - Археология
      - Японоведение
      - География
      - Психология
      - Политология
      - Филология
      - Экономика
      - Путешествия
Путешествия
О проекте

Поиск по сайту

Расширенный поиск    Помощь

Авторизация

Регистрация
Забыли пароль?

Ссылки



Проект Ахей
27.04.2004 (18:00)
Версия для печати
РЕГИОНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ: ПРОБЛЕМНОЕ ПОЛЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

Зубков К.И. - "Проект Ахей"

Обсуждение значения регионального компонента в современном ис-торическом образовании неразрывно связано со статусом региональной истории в той системе исследовательских приоритетов, которая опреде-лилась к рубежу XX и XXI веков. Само развитие историографии, поми-мо других возможных его концептуальных измерений, можно предста-вить в виде смены исследовательских парадигм, которые выдвигают на первый план тот или иной способ пространственного моделирования истории. Речь идет в данном случае не просто о разности предпочти-тельных для анализа территориальных масштабов развертывания исто-рии, но о разности связанных с ними нормативных структур исследова-ния, в каждой из которых отражены практически все атрибуты научной парадигмы - и своя теоретическая основа, и свой проблемный диапазон, и своя система методов. И в этом проявляется не только "конструктиви-стская" свобода историка-исследователя - присущая определенному территориальному масштабу видения истории концептуальная новизна в значительной мере предопределена самими свойствами исторической реальности. "Территориальность" в истории в высшей степени содержательна, чему в мировой историографии немало выразительных примеров. Когда в 1981 г. британский историк Уильям Мак-Нейл выдвигал парадигму "мировой истории" (world history), он отождествлял ее не с суммой на-циональных историй (как это полагали по привычке), но в первую оче-редь с исследованием тех пластов исторической реальности, которые действительно характеризуются качеством "всемирности": трансконти-нентальных миграций (вроде Великого переселения народов и Великих географических открытий), диффузии технологий, прозелитизма миро-вых религий, маршрутов мировой торговли, складывания мирового ка-питалистического рынка и т.п. Очевидно, что исследование таких фено-менов в национально-ограниченных рамках неизбежно вело бы к суще-ственным пробелам в понимании механизмов их возникновения, функ-ционирования и развития. На противоположном "полюсе" мы видим богатейшие эвристические возможности локальной истории, или "мик-роистории", выведенной из забвения историками школы "Анналов" в качестве полигона для раскрытия "тотальности" человеческого бытия в истории. И дело здесь, конечно же, не только в неоспоримых техниче-ских преимуществах "микроисторического" подхода (в частности, в обозримости как самого изучаемого фрагмента исторической реально-сти, так и отражающей его источниковой базы), но и в его содержатель-ной определенности. "Микроистория" предлагает наиболее адекватный подход к исследованию структур исторической повседневности, по-скольку исходная целостность человеческого бытия лучше всего "про-сматривается" именно на локальном уровне. Можно предвидеть, что не меньшее богатство оригинальных концептуальных проекций несет в се-бе и региональный масштаб анализа истории. Существенно и то, что "территориальность" выступает не только как пространственное выражение исторического развития общества - она встроена в самый механизм этого развития. Дело в том, что развитие общества - причем не только его экономики, но также и социально-политических структур и культурных практик - в основе своей гораздо более инертно и менее преемственно, чем принято думать. Его невоз-можно свести к однолинейному процессу динамичного совершенствова-ния социальных институтов, опирающегося только на внутренние ис-точники и механизмы развития. На самом деле, всякое развитие общест-ва содержит в себе и элементы развертывающегося в историческом про-странстве эпигенеза - процесса последовательного возникновения новых социальных форм и структур, имеющих по отношению к предыдущим формам и структурам относительно самостоятельное значение. Первая форма исторического движения может быть охарактеризова-на как развитие "вглубь", вторая же - в той части, где возникновение новых форм и структур связано с пространственной экспансией - разви-тием "вширь". В этом контексте переход общества на новую ступень развития зачастую связан не с его внутренним динамизмом, трансфор-мирующим или "взрывающим" старые социальные и политические формы, но с возникновением новых географических реальностей и фор-мированием регионов как территориальных баз качественно нового раз-вития. Отношение же этих географически обусловленных новых моде-лей развития к общей линии исторического прогресса общества далеко не определенно и может выявляться лишь самим его ходом.

Так, например, освоение Сибири в XVII в. и эксплуатация ее пушных богатств существенно повлияли на всю траекторию развития Русского государства, дав начальные импульсы процессу модернизации страны. Советская историография, на наш взгляд, слишком радикально в свое время подвергла критике концепцию т.н. "торгового капитализма", под-черкивая исключительно феодальный характер эксплуатации государст-вом русского и инородческого населения Сибири. Конечно, было бы преувеличением признавать наличие в России того времени развитых элементов "торгового капитала" как социальной силы, противополож-ной феодальному государству и дающей толчок развитию буржуазных отношений. Однако, следует учесть, что доходы, получаемые Русским государством от торговли сибирской пушниной, будучи его своеобраз-ным "валютным резервом", расходовались не только для удовлетворе-ния потребностей господствующего класса, но и для проведения в жизнь широкой программы общегосударственных мероприятий, включая воен-ное строительство и осуществление внешней политики. На эту сторону сибирской пушной торговли особо указывает американский историк Н.Фрейшин-Чировски: "Доходы от пушной монополии и ясака не только финансировали содержание сибирской администрации, но и доставляли центральному правительству значительный избыток для оплаты других общественных начинаний" (1). Монопольное положение казны в разви-вающейся торговле с Западом отнюдь не отменяло большого значения последней для развития русского предпринимательства. Из доходов от "мягкой рухляди", в частности, кредитовалось московское купечество, ведшее торговлю с Персией и Западной Европой (2). Само открытие Русского государства Западной Европе и установление с ней прочных торгово-дипломатических связей находилось под мощным давлением коммерческого интереса европейцев к скупке мехов на русских рынках или достижению "соболиных" мест. Высокий спрос на пушнину позво-лял достаточно отсталой тогда по сравнению с Европой России расши-рять свои международные экономические позиции. Ф.Бродель, характе-ризуя выход России на просторы Азии в конце XVI в., проницательно заметил: "Если Европа "изобрела" Америку, то России пришлось "изо-бретать" Сибирь" (3). Сопоставляя два параллельных колонизационных процесса, французский историк тем самым подчеркивает, что, благодаря Сибири, России удалось не только воссоздать свой "мир-экономику", но и удержаться в системе международных торговых обменов, избегнув окончательного оттеснения на периферию европейской цивилизации, т.е. выполнить жизненно важную для ее государственного существова-ния историческую задачу, хотя и более скромную, чем завоевание миро-вого лидерства, которое было обеспечено европейцам освоением Амери-ки. Зададим себе вопрос: мог ли состояться этот исторический прогресс в одних только рамках старых русских территорий? Ответ, скорее всего, будет отрицательный.

В еще большей степени вышесказанное относится к Уральскому ре-гиону, развитие которого с начала XVIII в. фактически означало вступ-ление России в промышленную цивилизацию. В этом развитии очень многое определялось перевесом географически обусловленных природ-но-естественных факторов продуктивности (наличие богатейших и дос-тупных для разработки ресурсов руды, леса, водной энергии и т.п.) над более мобильными - социально-экономическими и технологическими. За счет этого себестоимость производства полосового железа на Урале было в 2-2,5 раза ниже, чем на олонецких и подмосковных заводах (4). Существенно и то, что наличие крупных запасов топлива и сырья на Урале позволяло совершить "прорыв" и в области организации метал-лургического производства - поставить ее в ином, чем прежде, - крупно-заводском - масштабе, что в свою очередь определило принципиальную совместимость организационно-технической основы развития индустрии в России и на Западе. Словом, то, в чем Россия проигрывала Западу с точки зрения развития "вглубь", она "добирала" путем развития "вширь", за счет естественно обусловленного разнообразия и богатства ресурсов на своих обширных территориях.

В связи с этим может возникнуть закономерный вопрос: можно ли приписать экстенсивным факторам более чем краткосрочное и конъюнк-турное влияние на формирование магистрального вектора исторического развития страны? Ведь если соотносить социальную организацию труда в горнозаводском хозяйстве Урала в XVIII в. с генезисом капитализма, то следует признать, что она содержала в себе не так уж много элемен-тов нового капиталистического уклада, поскольку лишь отчасти была представлена вольнонаемным трудом, а с середины XVIII в., в ходе своеобразной "рефеодализации" горной промышленности, стала базиро-ваться преимущественно на традиционной для России основе - на труде крепостных и других феодально-зависимых категорий населения (5). Однако, мера социального прогресса, на наш взгляд, не может опреде-ляться только по тому, насколько социальное положение уральского ра-бочего соответствовало или не соответствовало тенденции прогрессив-ного капиталистического развития. Измерение исторического прогресса - коль скоро он фиксируется в разных сферах общественной жизни - никогда не может быть сведено только к одной из них. Помимо социаль-но-экономического содержания труда, социальный прогресс может из-меряться и накапливаемым социально-технологическим опытом работы в крупной заводской промышленности, формированием у значительных групп населения элементов индустриальной производственной культуры (в том числе ее интеллектуально-творческих компонентов), навыков и привычки к индустриальному труду. Такое преимущественно культурно-технологическое измерение промышленной модернизации позволяет во многих отношениях рассматривать горнозаводский Урал в качестве од-ной из лидирующих баз развития, определявших уровень индустриаль-ного прогресса России в целом. Это проявилось, в частности, в том, что именно Урал предопределил во второй половине XVIII - первой поло-вине XIX вв. выход России на новый уровень технико-технологической эволюции. Изобретение И.А.Ползуновым первого в мире универсально-го парового двигателя непрерывного действия (1763 г.), создание Е.А. и М.Е.Черепановыми первого в России паровоза и первой железной доро-ги (1834 г.) - лишь наиболее яркие свидетельства передового уровня технической мысли, развивавшейся на базе горнозаводской экономики Урала. Излишне подчеркивать и то, насколько значительную роль сыг-рал разбуженный Петром Великим Урал в создании экономических предпосылок для победы России в Северной войне и ее вхождении в ансамбль сильнейших европейских держав.

Подчеркивая роль региональных баз в определении общей траекто-рии развития государства, можно говорить, однако, не только об эконо-мике. Прослеживается прямая связь между качественными преобразова-ниями в политических структурах государства и его территориальным ростом. В России формирование империи абсолютистского типа проис-ходило не только в связи с выходом процесса территориальной экспан-сии за пределы исходного этнического "ядра" государства. Существенно то, что с определенного исторического момента экстенсивный рост эко-номического организма страны и имперское строительство вступали в определенный резонанс, взаимно усиливая друг друга. Смещение ре-сурсно-силовой базы экономики из исторического центра страны на но-вые неосвоенные и незаселенные территории востока осуществлялось, как правило, в русле расширения собственности абсолютистского госу-дарства (которая в силу сохранявшегося патримониального характера русской государственности была в первое время неотделима от собст-венности царского двора) и системы бюрократического контроля, а это в свою очередь усиливало политическое могущество самодержавной вла-сти, довольно резко, почти "скачкообразно" по историческим меркам, возвышало ее над старой структурой социальных и политических отно-шений, в той или иной мере соответствующей нормам сословно-представительной монархии. Материализованным источников усиления имперской власти становились различные виды экономической и торго-вой монополии, получавшие развернутое воплощение, прежде всего, на вновь присоединенных восточных территориях. В первую очередь это касалось земли как универсального территориального ресурса власти, а затем различных видов высокоценного сырья и металлов (пушнина, медь, селитра, соль, золото и серебро и др.).

В истории и России, и целого ряда зарубежных государств можно обнаружить далеко не в виде редких исключений примеры поразитель-ной инерции старых институционально-политических форм, возникших в определенное время и в определенном природно-географическом и геополитическом "формате", жестко связанных с этим хронотопом и в силу этого слабо адаптированных к дальнейшему прогрессу. В этом слу-чае импульсы складывания новой властно-политической структуры (на-пример, при переходе от феодального партикуляризма к политической централизации и генезису абсолютистского государства) инициируются уже не в центре государственного образования, а на его окраинах, где формируются новые, более перспективные, свободные от давления ста-рых институтов варианты политической организации общества. С этим, например, связано возвышение в XVIII в., при Гогенцоллернах, Прус-ского королевства, самим источником возникновения и роста которого послужила территориальная экспансия Бранденбургского маркграфства на славянские и прусские земли побережья Балтийского моря. Будучи первоначально бедным и отсталым государством, зародившимся на се-веро-восточных окраинах немецких земель, Пруссия через усиление ав-торитарной королевской власти, оснащенной дисциплинированной ар-мией и эффективной бюрократией, постепенно превращалась в новое ядро национального объединения Германии на принципиально иных государственно-политических основаниях, чем те, которые были харак-терны для обреченной на политический застой "Священной Римской империи" (6). Эта "территориальная" закономерность, затрагивающая генезис институционально-политических механизмов модернизации, отчетливо прослеживалась и в развитии стран Востока. В Османской империи процесс политической и культурной модернизации был связан с деятельностью правителя Египта (страны подчиненной, периферийной по отношению к "национальной территории" османов!) Мохаммеда Али, который, опираясь на свою "региональную" базу поддержки, истребил элитную опору старого средневекового порядка - корпус янычар и тем самым в 1826 г. инициировал серию крупных институциональных ре-форм. Одним из ближайших последствий этого исторического поворота стал быстрый рост и усиление позиций центрального бюрократического аппарата, благодаря которому в Османской империи сложилась принци-пиально новая система управления, копировавшая в ряде существенных черт "новоевропейский" абсолютизм (7).

В русской истории подобное совершается уже на раннем этапе госу-дарственного развития, когда принципиально новый, единственно ус-тойчивый и обладавший перспективой тип государственности возникает на колонизуемой северо-восточной окраине Древнерусской державы - во Владимиро-Суздальской земле, в то время как западно- и южнорус-ские земли во главе с Киевом вступают в полосу затяжного кризиса. К.Д.Кавелин в статье "Краткий взгляд на русскую историю" (1863-1864 гг.) так характеризует этот судьбоносный исторический поворот, связан-ный с рождением новых государственных начал: "В древнейшие време-на заметно яркое различие великорусского племени от западно-русского. Последние смотрели на первое свысока, с презрением. В нем нет почти индивидуального начала, нет поэтического характера, личной храбрости, удальства, рыцарства; действует массами, не пускается на рискованное дело, выжидает, страшно выдержанно. Князья на этой почве перерожда-ются: из переселяющихся из области в область и воюющих становятся оседлыми и уже в XII веке мечтают о единодержавии. Андрей Боголюб-ский и Всеволод напоминают последующих московских царей" (8).

Колонизация Урала и Сибири в XVI-XVII вв. не привела к переме-щению политического центра русской государственности на восток, од-нако в полной мере можно говорить о том, что именно востоком был сформирован новый строй государственных отношений, заложивший в дальнейшем фундамент петровского абсолютизма. Русский эмигрант-ский историк Вс.Н.Иванов справедливо отмечал в 1926 г., что на востоке "отношение к ней (Москве - К.З.) как государственному центру отлича-лось от такого же отношения края к западу от Москвы, где живы были отголоски борьбы, крепки были западные влияния. Восток стал носите-лем спокойной русской государственности. Он стал тем огромным мо-нолитом, который удержал в равновесии Московское царство в смутах начала XVII века и помог впоследствии своей огромной тяжестью урав-новесить государственный наш корабль и помочь присоединить к Моск-ве области к западу от нее". Именно на Востоке "власть Московского Великого Князя сходила на эти места как нечто совершенное и законное. Никаких сомнений не могло возникнуть здесь - принимать или не при-нимать власть Хана Белой Орды, власть Белого Царя, взамен привычной, веками освященной власти Хана Золотой Орды" (9). Эта оценка истори-ком формирующегося на восточных просторах нового состояния рус-ской государственности вполне созвучна уже русскому сознанию XVII в. В выдающемся памятнике русской литературы - назидательной "Повес-ти о Савве Грудцыне", воссоздающей обстановку первой трети XVII в., рассказывается о том, как бес, совращающий купеческого сына Савву Грудцына на погибель души, уводит его в поле за "градом Орлом", близ Соли Камской (по-видимому, имеется ввиду строгановский Орел-городок - К.З.), и, приведя "в пусто место на некий холм", затуманивает взор юноши видением великолепного города, где "все от злата чиста блистаяся". Объявив себя сыном правящего этим городом царя, бес при-водит юношу на поклонение дьяволу. Автор повести сокрушенно вос-клицает по поводу легковерия Саввы: "Оле безумие отрока! Ведый бо яко никоторое царство прилежит в близости к Московскому государст-ву, но все обладаемо бе царем московским" (10). В одной этой фразе замечательно точно передан переломный этап в развитии политического сознания русского человека начала XVII в., когда растревоженное Сму-той былое "удельное" сознание (подобное смуте в душе сбитого с пути юноши) отступает перед непреложностью нового факта - восхождением могущественного в своем единстве и исключительности самодержавного Московского царства. Симптоматично, что автор место действия пере-носит далеко на восток от Москвы и Казани, вписывая данный эпизод в топографию "чистого поля", символизирующего беспредельность вла-сти московского царя.

Приведенные примеры ясно показывают, что регионы как составные части национально-государственной территории выступают не только реципиентами тех импульсов развития, которые возникают в историче-ском центре; своеобразие географических условий и человеческого ма-териала делает их узлами "кристаллизации" новых социальных возмож-ностей и, следовательно, относительно самостоятельными центрами инициации исторической жизни. Региональная специфика становится источником вариантного разнообразия путей развития государственно-политических форм. Равнодействующий вектор этого весьма неравно-мерного в динамике развития - независимо от того, смещается геогра-фически его политический центр или нет - выступает результатом более или менее успешной, в меру случайной селекции региональных влияний и тех исторических альтернатив, которые они предлагают.

  1. Freishin-Chirovsky N. The Economic Factors in the Growth of Russia. An Economic Histori-cal Analysis. N.Y., 1957. P. 97-98.
  2. Бахрушин С.В. Научные труды. Т. IV. М., 1959. С. 11.
  3. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. Т. 3. Время мира. М., 1992. С. 468.
  4. Дулов А.В. Географическая среда и история России. Конец XV - середина XIX в. М., 1983. С. 100.
  5. История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989. С. 318.
  6. Conradt D.P. The German Polity. 6th ed. White Plains; N.Y., 1996. P. 2.
  7. Fukuyama F. The End of History and the Last Man. L.; N.Y., 1992. P. 74.
  8. Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культу-ры. М., 1989. С. 158-159.
  9. Иванов Вс.Н. Мы. Культурно-исторические основы русской государственности // Вест-ник Московского университета. Сер. 18. Социология и политология. 2002. № 2. С. 103, 115.
  10. Повесть о Савве Грудцыне // Русская бытовая повесть XV-XVII веков. М., 1991. С. 317.



Опубликовано: Региональные модели исторического общего и профессионального образования: Сб. науч. ст. / Урал. гос. пед. ун-т. Екатеринбург, 2004. 433 с.: табл., схемы.

Использование материалов только с согласия редакции интернет издания "Проект Ахей"


Средняя оценка:    /  Число голосов:  0  /  проголосовать


Постоянный адрес статьи: http://mmj.ru/index.php?id=36&article=125    /    Просмотров: 9539

Последние статьи раздела
БИБЛИЯ – КАЛЕНДАРЬ - ПРИРОДА

ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ МОДЕРНИЗАЦИОННОГО ПОДХОДА

ИСТОРИЯ, НАУКА, ИДЕОЛОГИЯ

ПРОБЛЕМЫ РАЗВИТИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕГИОНАЛИСТИКИ НА ПРИМЕРЕ ИЗУЧЕНИЯ ЗАУРАЛЬЯ

ГУМАНИЗАЦИЯ КРАЕВЕДЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ГОРОДА



обратная связьназад  наверх

  

Copyright ©2002-2010 MMJ.RU
All rights reserved. Создание сайта:all2biz.ru
Наша кнопка:
Как поставить?
Рейтинг ресурсов "УралWeb"