МУЛЬТИ МЕДИА ЖУРНАЛ  /  ПРОЕКТ АХЕЙ
Мульти медиа журнал
/
сделать домашней страницей Обратная связь Карта сайта
Главная Издания>Проект Ахей/Наука/Издательское дело
Издания

ZAART
Журнал Молодежной Культуры
Проект Ахей
Новости
Наука
      - Издательское дело
      - Образование, Педагогика
      - Теория истории
      - Древняя история
      - История средних веков
      - Новая история
      - Новейшая история
      - История Урала
      - Археология
      - Японоведение
      - География
      - Психология
      - Политология
      - Филология
      - Экономика
      - Путешествия
Путешествия
О проекте

Поиск по сайту

Расширенный поиск    Помощь

Авторизация

Регистрация
Забыли пароль?

Ссылки



Проект Ахей
тут будут очень интересные вещи
19.02.2009 (11:31)
Версия для печати
ИСТОРИЯ ОДНОЙ РУКОПИСИ В ЗЕРКАЛЕ «МАССОВОЙ» ЛИТЕРАТУРЫ

Е.Я. Поддубная (г. Екатеринбург) - "Проект Ахей"

Наиболее сурова к ним Маринина. В романе «Чужая маска» впечатляют фигуры «акул» издательского бизнеса, которые за копейки покупают воспитанного и беспомощного автора, его талантливые произведения. Они процветают, в то время как безответный писатель накопил на своем счету всего двадцать тысяч долларов. В конце концов Леонид Параскевич вынужден инсценировать свое убийство, и уж тогда-то его жена начинает брать свое: «Я хочу 25 тысяч долларов… И торговаться с тобой я не буду ни при каких условиях… И не смей мне рассказывать про то, какой ты бедный. При тираже в сто пятьдесят экземпляров себестоимость одной книги не превышает восемьсот рублей, потому что вы нашли дешевую типографию где-то в Клинцах. Оптовикам вы отдаете их по две тысячи, таким образом, на каждой книжке вы получаете тысячу двести рублей прибыли. При тираже в сто пятьдесят тысяч – сто восемьдесят миллионов» [1; 75-76]. В монологах Светланы Параскевич писательница, кажется, дает волю всем собственным претензиям к издательскому спруту: «Вы все одна шайка-лейка, хоть и считаетесь разными издательствами» [1; 342], – говорит эта женщина, защищая свои права. В романе «Я умер вчера» писательница Татьяна Томилина говорит, что ей противно даже думать о левых тиражах, потому что ничего поделать с ними нельзя. Безысходность ситуации подчеркнута пикантным фактом: писательница по совместительству еще и следователь прокуратуры. Если уж работнику органов правопорядка не защитить свои авторские права, то что остается простым смертным писателям?

Особенно ярко мир издателей предстает перед нами в романе «Стилист». Само издательство носит знаковое название «Шархан». Троица его руководителей криминальна по самые уши. Все разумное, что делают издатели, подсказывается им налоговым инспектором Вадимом Устиновым. С его подачи Воронец, Автаев и Есипов вводят анкеты для выяснения читательского спроса, помещают на обложке книги самый яркий отрывок, придумывают конкурс «Угадай имя автора» и даже делают книги по формату, равному дамской сумочке. Маринина дает волю своему негодованию в прямом монологе: «Авторы – это главные. Не напишут – нечего будет издавать и в глаза заискивающе смотреть» [2; 315]. Негодование тут переплетается с мечтой писательницы о нормальном сосуществовании тех, кто пишет, и тех, кто издает. Глупость, жадность, некомпетентность издателей приводят их к страшному преступлению. Желая удержать своего лучшего стилиста Соловьева от эмиграции, они убивают его жену, а самого переводчика делают калекой. При этом они убеждают несчастного, что избиение учинил его единственный сын.

Гораздо снисходительнее к издателям Д. Донцова, она создала образ тихой, интеллигентной Олеси, которая только и делает, что читает, читает и читает рукописи. Но у нее есть альтер-эго, некий Федор, его задача – раскручивать, «пиарить» авторов. То ли в шутку, а то ли всерьез, Донцова доказывает: любого автора (исполнителя, шоумена, пародиста) можно сделать известным, читаемым, узнаваемым и продаваемым. Пиарщик Федор делается источником множества забавных ситуаций в романах из серии «Виола Тараканова». Так, в «Монстрах из хорошей семьи» Виолу с семейством селят в «умном» доме, где свет включается от хлопка в ладоши, яйца вываливаются, если человек чихнет, двери открываются на команду: «Отопрись»! Никакие синонимы в «умном» доме не действуют, и Виола то оказывается запертой в туалете, то вместо посудомоечной машины отправляет сервиз в измельчитель мусора, «в этом доме из стены выпадают сваренные всмятку яйца, а от кашля и чихания гаснет свет и включается телевизор» [3; 189], в этом доме Олегу – супругу Виолы, вместо пижамы достается медвежья шкура с головой, а сумасшедший компьютер говорит: «Сегодня понедельник 1812 года, температура воздуха 180 градусов».

В паре редактор/издатель – писатель, последний – жалкое безропотное существо, готовое на все ради денег и славы. «Писатели при всем своем уверенном виде на самом деле люди сомневающиеся… Большинство писателей испытывает стресс, неся рукопись издательству: а вдруг откажут в напечатании бессмертного опуса? Стало так страшно, что сердце заухало и заколотилось в груди, словно пойманный лисой филин», – пишет Д. Донцова [3; 13-14]. Диалог редактора и писателя выстраивается по сценарию, когда один выдвигает любые требования, а другой соглашается на все: переменить пол героя, имя, местожительство, название будущего романа.

Проблема взаимоотношений автора и издателя стоит в центре романа «Ф.М.» Бориса Акунина, но решается она значительно тоньше и глубже. Писатель всецело опирается на творчество и биографию самого знаменитого классика XIX в. Ф.М. Достоевского, сюжет выстроен вокруг якобы неизвестной, а на самом деле придуманной повести «Теорийка». Любопытна ее предыстория. Акунин извлекает из прошлого фигуру известного и весьма неприятного издателя Стелловского и сочиняет за него письмо – ультиматум писателю: дескать, хватит философии и морали: «Публика не за то деньги платит, чтобы ей настроение портили и голову отягощали. Страданий и «несчастненьких помене» [4; 242]. Прочитав это письмо, Фандорин – потомок знаменитого Эраста – думает: «Ах. Хитрец Стелловский! Будто не знал, что Федор Михайлович в его ситуации ни за что не сможет отказаться от денег. Задешево посадил на крючок автора, ничего не скажешь» [4; 297]. Сама повесть, естественно, придумана Акуниным, причем руки у него полностью развязаны, он и не пытается подстраиваться, «косить» под Достоевского, у него наготове изящный финт: в конце повести «Теорийка» рукой гения написано: «Мочи нет!» Все не так, не про то. Все чушь! Начать по-другому» [5; 242]. Знаменитый беллетрист как бы дает понять: «Я создал забавную стилизацию, а Достоевский назвал ее чушью». Классик зачеркнул ранее написанное, отверг работу по заказу, не захотел работать Донцовой и начал по-своему, по-достоевски: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, один молодой человек вышел из своей коморки, которую занимал от жильцов в С-м переулке…» Сюжет «Теорийки» достаточно прост. Всяческая полифоничность мэтру детективного жанра чужда, он безупречно логичен. Да, Раскольников из-за своей теории попадает под подозрение, но потом выясняется, что следователь ошибся, не учел физиологии. Мастеру детективного жанра мало двух трупов, к убиенным присоединяются Ресслих, Чеботаев, а под конец еще и Лужин. Мог ли нервный чувствительный и даже сентиментальный Раскольников уложить пятерых человек? «Для убийства нужен человек действия, арифметический человек» [5; 230], – поясняет следователю пойманный с поличным Свидригайлов. Акунин не изменяет логике: молва уже приписала Свидригайлову три трупа, а где три, там и семь, и зачем все эти сложности, наполеоновский комплекс, борьба Бога с дьяволом в душе человеческой? В XX-XXI вв. все упростилось. Актуальный для Достоевского вопрос о бесценности человеческой жизни двадцатым веком оказался благополучно снят. Убивали и «по совести» и по идее, и за идею, и «во имя», и ради торжества. Убивали не одних «тварей дрожащих», но и великих режиссеров, и маршалов, и больших поэтов, и писателей. Может даже показаться, что в художественном мире Акунина Бог и дьявол вовсе не борются, а мирно сосуществуют в душе современного человека, ибо прошли времена, когда за преступлением следовало наказание и начиналось оно сразу вслед за ПЕРЕСТУПЛЕНИЕМ божьих заповедей.

Структура романа «Ф.М.» причудлива – стилизованная повесть «Теорийка» обрамлена уголовно-пародийной повестью, в которой Акунин констатирует степень деградации нашего общества. Он подбирает двойников героям романа Достоевского, из которых самый яркий, самый карнавальный двойник одновременно и Аркадия Свидригайлова, и пресловутого Стелловского – Аркадий Сергеевич – депутат, бизнесмен, бандит, издатель. Сам герой «Ф.М.» говорит о себе так: «Все вступали в КПСС – я вступил. Все вышли из КПСС – я вышел. Все кинулись торговать компьютерами – я тут как тут. Все переключились на нефтяную трубу – Сивуха один из первых. Все бандиты – я бандит. Все перестали быть бандитами – я сама законопослушность. Все депутаты – я депутат» [4; 283]. Однако главная изюминка в образе Сивухи – его глубокая вера. Во времена Достоевского слово «вера» в расшифровке не нуждалось, сегодня же оно явно требует своего истолкования: какая вера? в кого? во что? В наши дни бывает разная вера, в том числе в экстрасенса Чумака или в Шарлатана Гробового, который предлагает вслед за бесланскими детьми оживить жертв донецкой катастрофы. Сивуха верит в своего специального «фри-масонского» бога, того, кто хранит его в бандитских разборках, во всех его неправедных делах.

В беседе с Фандориным (этот персонаж-праведник двойников не имеет, но явно перекликается с праведными героями Достоевского, умеющими провоцировать грешников на откровенность, такими, как князь Мышкин, Алеша Карамазов, Сонечка) депутат-спонсор обосновывает свою богоизбранность. Он в духе достоевских традиций (см. «Сон смешного человека») говорит о высоком предназначении человека по фамилии Сивуха: «Если тебя так зовут, выбор простой: либо настраиваешься жить шутом гороховым, либо делаешь свою дурацкую фамилию, как теперь говорят, брендом» [4; 282]. Какая-то мистическая сила убирает с пути Сивухи всех его врагов: они бесследно исчезают, их яхты сами собой вспыхивают, точно сухая бумага, их губит несчастный случай. Нужно подчеркнуть важный штрих: враги Сивухи – люди тоже не без веры, очевидно, в своего особенного бога. Один из таких, выбившийся в замминистры, засовывает Сивуху в тюрьму за какие-то общие грешки, но спустя три дня погибает от собственного распятия, упавшего ему на темя. В этом эпизоде многие приметы наших «смутных» времен: показная вера, профанация религиозности, сочетающаяся с бесстыдным попранием самых основ богобоязненности с ее «не укради» и «не убий», помесь религиозности с надеждой на всевозможных колдунов и шаманов, заклинателей, врачевателей и экстрасенсов. Приватизация религии – тревожный симптом духовного нездоровья нации, который, наверное, не мог присниться великому пророку-пессимисту. Другой враг Сивухи, бандит Шипа, бесследно исчезает, третий – соперник в депутатской гонке – делается жертвой спонтанно возникшего на яхте пожара. Не погибает, но становится инвалидом в коляске, какие уж тут выборы.

Спонсор-депутат доволен: все дела устроены, щедрая судьба дает ему новый шанс прославиться и самоутвердиться благодаря рукописи Достоевского: «Всякий скоробогатей, достигнув определенного уровня, ищет себе палочку-выручалочку, которая выделит его из массы и сделает особенным. Кто футбольный клуб покупает, кто яйца Фаберже, кто картины Малевича <…> – инвестиция понадежнее будет» [4; 282].

Акунин демонстрирует полное смещение всех нравственных постулатов, яркий тому пример – история духовного перерождения киллера Игоря. Он пришел в дом Сивухи, чтобы убить его, обшаривая дом, забрел в роскошную молельню (ее наличие в доме депутата бандита умиляет) и там переродился, и больше никого не убил. Но не ушел в монастырь, а стал охранником Сивухи и жалованье получал в трое больше, чем у прежнего хозяина вора в законе Богданчика. Выслушавший эту историю Фандорин, философически замечает: «У нынешней российской элиты прагматизм отлично уживается с сумеречностью сознания» [4; 311].

Но Акунин в течение сюжета приготовляет совсем уж неожиданный поворот: разоблачение сеанса «черной магии»: роль божьего промысла, высшего разума и Богоматери играет болезненный и хрупкий Олег, сын Сивухи.

Совестливому убийце-дилетанту Раскольникову XXI век противопоставляет профессионального злодея, который убивает, не рефлексируя, но играя, овладевшего всеми техническими новинками, поставившего все свои знания на службу одному искусству – отнимать жизнь у ближнего. Все оккультные чудеса, возникшие в мозгу «скоробогатея-папаши», оказываются простой инсценировкой, достижением мощного и злобного интеллекта: исчезновение Шики, упавшее распятие, внезапный пожар. Роскольниковские высокие идеи о праве на насилие, на убийство по совести оказываются странно скомпрометированными нашим и прошлым веком, когда место расхожей фразы «тварь дрожащая или право имею» занимает другая, зловеще будничная: «нет человека – нет проблемы». Олег думает, чувствует и рассуждает именно по этому принципу. Его злодеяния выстроены в мультимедийном пространстве, на стенах комнаты – «бэтмены» и «бедхэмы», люди-пауки и другие герои масскультуры. Убийство Шики (бандита, угрожавшего отцу) обставляется в духе ток-шоу. Потомок корыстолюбивого Стелловского убивает с удовольствием. Единственное сожаление убийцы (ср. терзания Раскольникова): «я не видел этой картины во всей красе» [5; 289]. Другими словами, не видел, как труп выскользнет из заранее открытого окна, как протащился по двору и шлепнулся в безымянный колодец.

Перерождение разбойника в праведника (излюбленный сюжет фольклора и литературы) тоже имеет материалистические корни: «Аудиооборудование у папы в часовне было классное. Акустика тоже… высокий голос, льющийся откуда-то сверху, сказал: «Пожалел бы ты себя, Игорь Шанежкин. Почему сказано: «Не убий», знаешь? Потому что убивающий не чужую душу губит, а от своей кусок отрезает» [5; 289]. И готово – у киллера пистолет упал. Атеистический XX век в масштабе одной страны закончился странно: он простился с муками совести, с понятиями греха и стыда. На смену прежним постулатам пришли новые. Так, например, бизнесмен-издатель Сивуха и воровал и торговал, и с автоматом бегал. И все ему сходило с рук, пока он не поссорился с неким замминистром, отказался откатывать чиновнику. И тут же оказался в тюремной камере, к отчаянию своего сына Олега. Но едва, вследствие избирательности сына, замминистр погибает, Сивуха выходит на свободу. Закон заменяется «понятиями», но это еще не предел. Характеризуя вышеупомянутого замминистра, Сивуха объясняет: «Днем взяток нахапается, назлоупотребляется служебным положением по самое никуда, а вечером молится, колени протирает» [5; 298]. Удивительное зрелище – истово молящийся взяточник, но кого в наши дни оно может удивить? Думается, что при всей своей гениальной прозорливости Достоевский, так боявшийся иссякновения веры в народе, не мог бы вообразить такой профанации веры, такого превращения таинства в действо.

Но, вместе с тем, Бог таинственным образом все-таки присутствует. Симптом этого присутствия – изначальное уродство и убожество главного злодея, больного каким-то загадочным экзотическим недугом. Тридцатилетний мужчина (немужчина) выглядит подростком невнятного пола (когда убивает охранника Игоря, то легко принимает вид девочки с золотистым хвостиком); он проводит в клинике большую часть жизни, его главная пища – лекарства и уколы. Все деньги – огромные деньги – отца не могут превратить сына в простого человека. Усилия прославленного врача Зиц-Коровина приводят только к тому, что инстинкт убийцы у его пациента приобретает все более изощренные формы. Отметим, к слову, что образ Зиц-Корвина развивает одну из любимых Ф.М. тем о психологах-шарлатанах, спекулирующих на людском невежестве и тяге к модным терминам. Достаточно вспомнить адвокатов из «Братьев Карамазовых» с их психоаналитическими теориями, которые просто «подставляют» собственного подзащитного. Времена меняются, но спекулянты на людских теориях остаются прежними. Зиц-Коровин делает бизнес на святом: отцовской любви и вере в то, что ребенка можно спасти, Вылечить, сделать таким, как все. Жонглируя псевдонаучными терминами, Зиц-Коровин не видит убийцу под собственным носом. Рассуждая о последствиях всякой Си-И-Ти, т.е. черепно-мозговой травмы, и об эй-ти-нейротрансмиссиях, он не замечает, как далеко зашел в своей одержимости его пациент, не видит, что даже простое прикосновение невыносимо несчастному, любой человеческий контакт ненавистен.

В романе Акунина карнавилизируется и без того карнавальный мир Достоевского, служится своего рода «черная» месса, когда с ног на голову переворачиваются все понятия.

Узнав о злодеяниях сына, Сивуха восклицает: «Я всегда знал, что Олег гений, но это… это… Он – Бог. Он мой Бог! У нас все наоборот, понимаете? В Библии Бог – отец, а у меня Бог – сын» [5; 195]. Романист рисует перевернутый, вывихнутый мир и делает это весьма убедительно. Здесь все возможно, здесь убивает даже безупречный джентльмен Фандорин, убивает, чтобы выжить. Чистая и благородная Сонечка работает в фирме «Лолита», обслуживает извращенцев. Профессор-филолог ворует. С другой стороны, и в этой перевернутой реальности злобный бизнесмен и издатель Сивуха, потеряв любимого сына, теряет всякое желание жить. Исчезает желание жить. Исчезают все амбиции, включая желание вернуть себе громкую фамилию Стелловского, и человек как-то вяло, грустно умирает.

Преставления о ценностях меняются, цена жизни делается иной, но чувства людские остаются, не утрачивая своей реальности, – любовь отца, сыновняя любовь, ревность, зависть, месть. В художественном мире Б. Акунина в конце концов хорошие герои получают награду, а плохие – наказание. В этом отношении писатель следует за Достоевским, у которого дурные герои примерно наказываются (Лужин, Свидригайлов, старуха-процентщица), а положительные (Разумихин, Дуня, маленькие Мармеладовы, Сонечка) вознаграждаются. Провидение настигает плохих людей и у Акунина. Убит шарлатан Злукоровин. Марфа Захер – персонаж знаковый, «светская львица, гламурная на 100%» [4; 341]. Она не певица, не актриса, ничем не занята, но блещет везде, некий знак, символ времени, вездесущая Ксения Собчак. Но и ее настигает наказание, ею играют словно куклой, а в итоге Марфе уготована мучительная смерть.

В то же время судьба спасает от нравственного падения профессора Морозова, осыпает деньгами его дочь, бедную Сонечку, дарует душевное счастье и семейный покой Фандорину. Писатель-беллетрист в романе «Ф.М.» поднимается до высот серьезной литературы, ставя сложные вопросы современности, всерьез называя вещи своими именами, борясь с чудовищными перекосами нашей эпохи. Дело в том, что «массовая» литература весьма мобильна, она быстрее других видов искусства реагирует на все болевые точки времени. Ввиду отсутствия независимого ТВ, гласных СМИ беллетристика в наши дни делается одной из точек опоры для разума и культуры в современном пространстве масс-медиа.

И издательская тематика может служить и поводом для забавных шуток, и предметом углубленного размышления на самые разнообразные и важные темы дня.

Список литературы:

1.     Маринина А. Чужая маска / А. Маринина. М., 1997.

2.     Маринина А. Стилист / А. Маринина. М., 1998.

3.     Донцова Д. Монстры из хорошей семьи / Д. Донцова. М., 2006.

4.     Акунин Б. Ф.М. В 2 т. / Б. Акунин. М., 2006. Т. 1.

5.     Акунин Б. Ф.М. В 2 т. / Б. Акунин. М., 2006. Т. 2.



Использование материалов только с согласия редакции интернет издания "Проект Ахей"


Средняя оценка:    /  Число голосов:  0  /  проголосовать


Постоянный адрес статьи: http://mmj.ru/index.php?id=213&article=975    /    Просмотров: 6143

Последние статьи раздела
КНИЖНЫЕ ИЗДАНИЯ СОВРЕМЕННЫХ ПЬЕС В РОССИИ: 2005 – 2006 ГГ.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ РУКОПИСИ В ЗЕРКАЛЕ «МАССОВОЙ» ЛИТЕРАТУРЫ

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ В СЕТИ

ЛИТЕРАТУРА НОВОГО БАШКОРТОСТАНА: РЕСУРСЫ КНИГОИЗДАНИЯ

«РОСТ» КАК ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ЖУРНАЛ СВЕРДЛОВСКА



обратная связьназад  наверх

  

Copyright ©2002-2010 MMJ.RU
All rights reserved. Создание сайта:all2biz.ru
Наша кнопка:
Как поставить?
Рейтинг ресурсов "УралWeb"